Он встретил её — в октябрьском, сыром переулке,

где вечер, как старый бухгалтер, считал фонари.

И воздух был полон привычной осенней прогулки,

и листья кружились, как письма сгоревшей поры.

Она улыбнулась — спокойно, почти виновато,

так женщины смотрят на тех, кто остался вдали.

И он увидал в ней ту девочку в клетчатом платье,

с которой когда-то бессонные клятвы плели.

Он помнил: июль. Подоконник. Дешёвые вина.

Её хриплый шёпот и пальцы в дыму сигарет.

Как ночь их качала, как лодку качает стремнина,

Готовые вместе уйти на закат в старость лет.

Он смотрит на губы, знакомые до исступленья,

которые жадно когда-то умел целовать.

И время, как вор, совершает своё преступленье,
оставив возможность увидеть, но не обладать.

У неё уже муж. И, наверное, взрослая дочка.

И дом, где на кухне горит золотистый уют.

А он всё скитался, меняя вокзалы и строчки,

свободу считая единственным словом для пут.

Когда-то казалось: любовь — это юность и слабость,

что сердце мужчине негоже хранить взаперти.

И он уходил, выбирая беспечную радость

коротких дорог, у которых нет дома в пути.

Но вот она рядом. Всё та же. И запах всё тот же,
янтарный, чуть терпкий, как память о тёплой весне.

И он понимает с мучительной ясностью кожи,

что был тогда счастлив — как в детском, наивном сне.

Они говорили о чём-то обычном и внешнем:
о времени, детях, работе, простых пустяках.

А прошлое билось под каждым их словом нездешним,

как птица, забытая кем-то в закрытых руках.

И вечер кончался. Трамваи звенели устало.

Она уходила — спокойно, в осеннюю мглу.

И только тогда нестерпимо мучительно стало,
когда её запах развеялся на октябрьском ветру.

В каждом предмете намёк на твои черты:
в линиях штор, в отражениях пустоты.
Город становится фоном для наших встреч,
где твои плечи — догадка, мои же — увечья.

Я убеждаю себя: ещё один шаг и ты 
станешь плотнее, чем контуры темноты.

Я же застрял, в своих мыслях, дурак
Бесконечно гоняя по кругу «ты».

Если сильнее поверить, сместится грань,
мир уступит тебе, как уступает ткань..
пальцам.
И вот уже кожа, тепло, дыханье.

Я повторяю, как формулу как заклинание.

Будто реальность — податлива и мягка,
Будто достаточно просто сжать облака.
Будто бы нужно поверить ещё сильней,
И раздается тихий стук в мою дверь.

Твой стук.
Но реальность моя такова:
Я сижу в пустой, темной комнате,
Ощущая лишь легкий шлейф духов твоих,

Что не придумал ни один парфюмер.
Меня можно ставить в пример:
«Человек так любил, что сошел с ума»

Я звал тебя — как зовут поезда,
в пустой ночи, не зная, куда.
Как будто звук важнее пути,
чем шанс однажды к тебе прийти.

И будто имя — уже мосты
над пропастью стонущей темноты.
Отчаянный шёпот, сорвавшись с губ,
способен выправить этот круг.

Мы жили б там, где течёт вода,
где время медлит, как никогда,
где дом — не стены и не замо́к,
а пауза между чужих дорог.

Где вечер тянется, как строка и свет дрожит на твоих губах,
и тишина, не боясь звучать,
учится нас с тобой различать.

***

Ты не пришла — в этом нет вины,
ни у тебя, ни у случайной ночи.
Ты просто не возникла из страны,
где я тебя придумал — между строчек.

И остаётся только тишина,
не как покой — а как ошибка слуха.

Как будто ты была разрешена
лишь на мгновение внутреннего круга.

И этот круг теперь распался сам —
осколки зазвенели на перроне.
Поезд ушел. А я остался там, где тебя вовсе не было в природе.

Я просыпаюсь в том же самом дне,
где стрелки ходят, будто по приказу,
и воздух, оседающий во мне,
уже давно не требует ни разу
ни вдоха — как открытия, ни слов,
которые могли бы стать спасеньем.
Лишь повторенье жестов и часов
с их медленным, настойчивым вращеньем.

Я стал привычкой к собственным шагам,
к маршрутам, не ведущим никуда.
И город, как заученный орган,
во мне играет ноту «никогда».

А где-то там — за кромкой серых крыш,
где горизонт не сдавлен проводами,
есть белый ветер, и летящая тишь,
и чайки с непокорными крылами.

Мне б стать одной из них — и, не спросясь,
сорваться в соль, в распахнутое море,
где небо не выносит слово «власть»,
и время растворяется в просторе.

Или уйти — туда, где лес и дом,
и озеро, как зеркало без даты,
где можно жить, не думая о том,
кем был ты прежде, кем назначен завтра.

Где тишина не требует причин,
где день не равен дню и не обязан,
где можно быть — без целей и личин,
и не считать, что мир тебе отказан.

Но я стою — привязанный к себе,
как лодка, что не выпущена в воду,
и только мысль о чайкиной судьбе
В моей душе так властвует свободы

Моё сердце тихо тоскует
По моментам, которых не было
По словам, не сказанным вовремя
По поступкам, мною не сделанным.
Мы с тобой слишком поздно встретились

Может быть и случайно?
Не верю я.
Ты как лебедь в пруду с селезнями
Ну а я наблюдаю с берега.

Бесконечные мысли: а если бы?
Ночь рисует тени и образы.
На помятой подушке — волосы,
Но увы… они не твои.

Может быть, в одной из выселенных
Я тебя повстречал чуть раньше
И тогда, у двух наших копий
Был как минимум шанс на счастье.